Кицунэ

ПРИСТАНЬ БЕЗУМИЯ

 

Темное. Серое. Амойское море билось о волнорезы. Можно пройти заброшенными складами, и одинокие ангары – как домики: тут и там. Их дребезжащие щиты и постоянный ветер создают странную, похожую на старческий, разбитый бронхитом и астмой хоровой стон, музыку.

Просто свежий воздух. Монгрелы травят его отработками взрыкивающих байков и нарушают этим музыку запустения. Это помогает согреться. Они прячутся в ангарах и прогревают воздух моторами. Топливо – ворованное. Но Реглер хмурится. Хмурится и бестолково щелкает зажигалкой. На его тронутом разложением лице (стаут прокладывает монорельсы морщин, монополизирует взгляд) недоумение. Он не понимает – зачем им это побережье, если они насилуют его Запустение. Он дергает старину Джека. Он говорит ему:

– Джек, я схожу с ума.

Джек лыбится:

– Ты говорил то же самое лет десять назад.

– Но я действительно схожу с ума. Все это пьянство, пьянство, пьянство.

Джек не согласен. Он смеется. Он прячется, приподымая плечи и воротник от цепкого сквозняка:

– Да ты псих, Реглер. Ты старый псих. Ты всегда был психом. Конченым психом. Ха!

– Ты смеешься надо мной?

– Кто смеется, уймись.

Реглер ищет что-то новое в знакомых лицах. Привнесенное побережьем. Очарованием Опустошения. Сигарета воспринимается кислой. Это они делают ее кислой.

– Пойдем во-о-он туда. Там непродуваемый ангар. И поживем здесь пару дней, – предлагает Джек.

– Поживем здесь? – Реглера вдруг пугает эта решимость Джека на пару ночей посвятить себя Запустению. Но у него нет слов, сказать – как – он чувствует запустение. Опустошение.

– Не придуривайся, Рег. Мы делаем это ради тебя, парень. Тебе нужно немного свежего воздуха.

Нет – душно ударило в виски – здесь нет свежего воздуха. Здесь отравленный воздух просто притворяется свежим. Но его нельзя пить. Но как это рассказать?

Это невозможно рассказать. Ведь, возможно, они и вправду делают это для него. Самсон оторвался от калеченной струнами гитары. Ее басовитые и гудящие звуки – единственное, что не нарушает опустошение, а вплавляется в него, останется нотами на побережье. Самсон пинает Реглера, но беззлобно. Совсем беззлобно – поверх ребер – кевлар. Пинок больше отдается в стопе Самсона, чем в ребрах Реглера.

Самсон будто хочет сказать – он прав. Прав. Прав – в поддержку Джека. Но Реглер не хочет вставать. Он видит, как ветер гонит захваченный в Мидасе мусор. Яркие обрывки баннеров и этикеток. Как тащит их к серо-стальной воде, а волны бьются о бетон: шлеп, бум, шлеп, вш-ш-ш. Клочья задерживаются на самом краю волнореза, будто стараются уцелеть, удержаться, но их швыряет, забрасывает в море.

– Это осень, Реглер, – Рафаэль подкрался, как кошка. Усмешка: что есть кошка? Кошка есть животное. Мягкое, слабое животное. Но Рафаэль не мягкий. Он неслабый. Тогда почему: кошка? Эта мысль вздернутым нервом гудит в башке, и из- за этого Рег пропускает сколько-то слов Рафа. Рафаэль, обиженный, уходит. Он идет вдоль волнореза, и ветер швыряется его волосами – бесподобной золотой гривой. Она смотрится особенно из-за красноты, в которую красит готовое зайти солнце. Рвет и рвется ветер – сплошная багровая и свинцово-серая ярость.

Позавчера – пили. Получилось неправильно, депрессивно. Рафаэль вдруг растрогался и нес какую-то околесицу, пряча лицо и давясь злыми, стыдными слезами. Что-то подростковое и показавшееся Реглеру жалким. Что-то о смерти, которая так хочет его, вернее обоих... но он, Рафаэль, не будет решать за двоих, но когда-нибудь устанет быть трусом и решит за себя.

И если сейчас – этот безумный парень, обидевшись на его, реглеровское молчание, на его глухоту – решит все за себя, то придется бежать до хрипоты в легких, а потом бросаться в жесткую, ледяную воду и плыть изо всех сил, захлебываясь. И если не удастся вытащить его на пределе изнеможения, подтащить к ржавым трубам служебных лестниц, то у смерти выгорит дело. Ее хватит на обоих. Но и речи нет, чтобы не бежать.

Но Раф уже возвращается и приносит за собой сумерки. Он садится на корточки и говорит:

– Пойдем, там уже все готово.

Становится неловко. Будто они делали для него. Как будто он совсем болен. Раздражение подкатывает к горлу, как рвота. И приходится схватить себя за горло, так, чтобы Рафаэль не понял, что это раздражение. И Реглер нарочито откашливается и думает про себя: “Какая же ты дешевая шлюха, Раф. Ты думаешь, что наши полуночные разговоры не делают тебя шлюхой? Нет, ты просто лживая- лживая шлюха, а я морочу твою пустую, как трубы, голову. Ох, прости-прости... мне нельзя думать такое про тебя. Ты – мой последний шанс. Ты даже говоришь, что подрубаешься так, что мне кажется, я смогу еще немного повлиять на мир, когда сдохну, через тебя. И это очень плохо. Это делает тебя отчасти сыном”.

Но в итоге они вместе вваливаются в ангар, и мнится, что напряжение отступило, потому что рука Реглера спокойно лежит на плече партнера. И ухмылки чего-то неприличного блуждают на их лицах. Джек и Самсон вовсю греют в костре, собранном из всякой дряни, консервы в жестяных банках. Ники, парень, пока живущий с Самсоном, разводит в покореженной миске серую псевдомуку. Закипев, она станет похожей на кашу. Кашу с картонным привкусом. Но кипящие маслом консервы исправят ее вкус.

Приподнятое настроение, сваленные в углу банки стаута. Периодически кто-нибудь из них открывает новую и жадно пьет, пьет, пьет.

Реглер сидит на пороге, на самой границе света и тьмы. Его встряхивает. В свете костра монгрелы отбрасывают вытянутые тени, кривые и чудовищные. Реглер вздрагивает и гонит от себя навязчивый, как тонкий звон, шепот: “Это их сущности. Кривые сущности. А в сущности они просто притворяются хорошими парнями”. Реглеру становится жарко, хотя на причале довольно прохладно и порывистый ветер холодно бьет в спину. Ему кажется, что он заперт в Опустошении с четырьмя чудовищами. И он хочет вскочить и завизжать, хотя никогда в жизни не делал этого. Настоящий Ужас. Реглер кусает костяшки пальцев и все немного отступает. Тени перестают подкрадываться к нему. Все становится почти приличным и в чем-то уютным. И Джек, широко ухмыляясь, зовет его:

– Давай жрать, Рег.

– Да – да, иди к нам, – присоединяется Самсон.

Реглер входит. Садится у стены. Получает прохладную жесть пивной банки в руки. Глоток освежает нёбо. Но от запаха пищи отчего-то мутит, и он упрямо качает головой.

– Надо поесть, – мягко увещевает Рафаэль.

Но Реглер не хочет есть. Он постепенно начинает хмуриться, и подозрения снова мучают его: “Почему они стараются впихнуть это в меня? Что им надо? Может, они думают – мне надо подлечиться, и подмешивают мне наркотики? Или – сводят с ума меня? Или это не они, а просто куклы с пустыми глазами, а их славные души уже пожрало Опустошение? И теперь оно хочет меня? Хочет меня так жарко и бескомпромиссно, как я сам недавно хотел Рафаэля? О чем они шепчутся, когда склоняют головы у костра? А вдруг Джек (ведь он был! был тогда – в баре!) нарочно подстроил, что я встретил Рафа и теперь сведен с ума? А сегодня они скормят мне самой-самой термоядерной отравы и утром увезут на койку? Окончательную койку, пустую и серую, а мой изъеденный мозг станет потехой студентов?”

Рафаэль подходит, сейчас он сама невинность, пропахший соленой свежестью. Полупьяный. Он только-только клал свои ладони на плечи Самсона, к неудовольствию Ники... к большому неудовольствию Ники. Клал и просил приятным, хрипловатым голосом:

– Самсон, почему бы тебе не побренчать для нас?

И теперь он подходит к Реглеру. Вернее, он подносит себя Реглеру, как экзотическое блюдо, искушая собой. Но тот вскакивает и кричит:

– Оставь меня! Оставь меня в покое! Какого хрена вы не можете оставить меня в покое? Я НЕ МОГУ!

Джек встает:

– Успокойся, Рег. Остынь. Что с тобой?!

Реглер садится (стекает по стене, а вокруг темно-темно-темно), он шепчет, а зрачки расширены от возбуждения:

– Мне долбит виски, Джек. Мне чертовски долбит виски. И они скоро треснут. Треснут и все. И тогда я все залью сгнившими мозгами. Я чую, как они гниют.

– Успокойся, Рег, – увещевает Джек, и широкая его спина излучает спокойствие. – Разве у тебя есть мозги, чтобы им гнить?

Ники смеется: звонко и заливисто. Но под недоумевающим взглядом Самсона и тяжелым (так что опускаются плечи) – Реглера обрывает смех. Он захлебывается и даже давится последним смешком.

Самсон дает по струнам, и какое-то время все слушают их ровное гудение. И получается странное: Самсон перебирает струны, даже не притворяясь, что играет. Просто натягивает и отпускает басовито гудящие струны на разных аккордах. Все знают – Самсон просто отлично играет. Просто отлично. Но сейчас он определенно дергает струны, а Реглер сидит – спрятав виски под ладонями, упираясь локтями в собственные колени. Глухой голос Реглера завораживающее переплетается с гитарными пассажами Самсона:

– Это херня. Я подрубаюсь и вздергиваюсь. Я не могу рассказать, какое это неприятное безумие. Но это совсем не то, что временное помешательство от наркоты. Нет-нет, это совсем другое. Совсем. Лучше не будет. Потому что вся эта синтетическая дрянь, – и он бросает об стену откупоренную банку стаута, а пена неопрятно стекает, оставляя на рефренном листе ангара влажный силуэт, – вся эта гребаная дрянь сожрала меня изнутри.

Но вот он замолкает, а Рафаэль, путаясь пальцами в волосах Рега, стоит на коленях и шепчет что-то сокровенное на ухо. Но Реглер отказывается, и в шепоте Рафа появляется что-то отчаянное. Но Рег говорит:

– Нам пора спать. Просто надо поспать.

И они расстилают ветошь прямо по бетонному полу, а Самсон берет Ники в углу, поставив на четвереньки. И смачные звуки их совокупления бесят Реглера, но не вызывают желания сделать то же самое с Рафаэлем. Наоборот, даже закинутая полусонно на плечо рука Рафа кажется лишней, а его волосы будто оккупировали лицо и вот вот забьют рот и ноздри – удушая. Тогда он подымается и объясняет партнеру, смотрящему на него с тревогой:

– Мне нужно пройтись. Просто пройтись.

И он действительно выходит. И некоторое время слоняется вокруг ангара, наматывая круги, не приближаясь и не удаляясь. Он слышит неразборчиво диалоги и сопение. – Вот Джек и не выдержал. Сейчас он, должно быть, вовсю лапает Рафа, а потом трахнет его, как уже сделал это с моим парнем много лет назад. Но это опять не их вина. Потому что это настоящее, а во мне уже не осталось ничего настоящего.

Ноги сами выносят его на волнорез, и жгуче-холодные брызги жалят руки и лицо. Как здорово было бы упасть в эту плотную, опасную воду. Она бы вымыла жар из меня. Вымыла бы душные мысли из моей пустой головы. Но Реглер стоит на краю до тех пор, пока басовитое урчание полицейских байков не выводит его из оцепенения. А полисы несутся по пристани, и он уже слышит сухой кашель выстрелов, и пули с неприятным звенящим хрустом застывают в стенах ангаров. Фара ослепляет Реглера.

Инстинктивно он отшатывается... И падает, падает, падает... так долго, что кажется – поменялось столетие и луны успели трахнуться на небосклоне. Рег смотрит в это небо широко раскрытыми глазами, а сердце замерло и никак не хочет ударить снова.

Плотно вошел спиной в воду. – И море закрыло прожорливую пасть, накрыло серым холодом, скрутило и швырнуло на волнорез, оглушая.

Джек упоенно имел Ники, а Самсон добродушно наблюдал этот бардак, потягивая стаут. Рафаэль мрачно курил, не замечая того, что сигарета прогорела до фильтра и уже жжет пальцы. Приехавшие ворвались, бодро барабаня по воротам ангара:

– Хай, монгрелы.

Джек ухмыльнулся, не стесняясь и не прекращая сосредоточенно засаживать Ники:

– Здорово, парни! Рик, Джеф – как вас занесло сюда?

– Узнали, что вы устраиваете пикничок на побережье, и подвалили в расчете на оргию. У нас есть немного классного порошка и много стаута. А Дэйв ломанулся к дальнему пирсу, на волнорез... прикинь, ему показалось, что там кто-то тусуется. Но кто будет тусоваться на волнорезе в такую погоду? А Дэйв, вот придурок, сказал, что раз здесь никого нет, то он окунется у лестниц, раз уж на море. Но тоже подгребет. А вы классно устроились. Рафаэль, круто, что ты здесь. Ты дашь мне разочек?

Смех, дружный и дробный – будто прорвавший застывшее, клейкое напряжение, провисшее в ангаре. Смеется Джек, похожий на обрюзгшего медведя, смеется Ники до слез... мешая смех с невольным постаныванием от толчков Джека... Смеется Самсон, подвизгивая на окончаниях рулад. Смеется Рафаэль – удивительно свободно и чертовски заразительно. Смеются, похлопывая друг друга, Рик и Джеф. Вваливается мокрый Дэйв и смеется, не врубаясь. Тени бешено пляшут на стенах ангара.

 

 

(c) Кицунэ